Она без ума от мрачных, тяжелых дней,
Худеют пальцы, становится тверже взгляд
В ворохе улиц, мостов, ветров и церквей.
«Посмотрим, как выдержишь зиму», - ей говорят.

Он не болит, не тревожит, не строит сцен,
Целует в лоб, заменяет отца и мать,
Уходит курить, играет в тибетский дзен,
Ложится сверху, когда она ляжет в кровать.

Они ходят вдвоем сквозь ноябрьский мокрый бардак,
Из листьев, снега, земли и зеленой травы,
У неё внутри, бывает, сигналит: «Что-то не так»,
Но чаще всего это просто бездомные сны.

_________________________________________________________
Она достает сигарету, чернеет причал,
Спускаются сумерки, скоро им ехать домой.
Он будет любить её вечно, он обещал.
А ветер с залива крепчает и пахнет зимой.
 

Будет в другие дни
Тот же неяркий свет,
Ты согласишься простить,
Я – полюбить в ответ.
Деревья укроют нас
От любопытных глаз,
Я обожгусь сотни раз,
На плите зажигая газ.
Будут идти века,
Там, под теплом одеяла,
Будет твоя рука
Всем, чего мне не хватало
В круговороте лиц,
Слов, писем из хлопьев сажи…

На белизне страниц 
Ты мне потом покажешь,
Как бешено билась река,
Врезаясь в гранит с разбега...

Будет лететь листва,
И укрываться снегом.

Холодно, холодно. В волосах, прямо у лица непонятно откуда появилась рыжая прядь, словно кленовый лист запутался ("Все листья, как листья, а этот – как утюг", смеёшься ты). Привет от осени, наверно.
Так хочется съездить в Царское Село, побродить по паркам, сохранить в картиночках эти красно-желтые дни. Переживать осень в Питере…странно. Вот со стороны: проснулась вроде веселая, вылезла из-под одеяла, оделась, побродила по квартире, замерзла, погасла как-то вся, налила чаю и улеглась на диване в кухне с ноутбуком на животе (теплый, греет). Потом начинает что-то читать, писать, курит свой Dunhill, а внутри, вместо души непонятный серый полупрозрачный туман, да еще и глухой стеной обнесенный.
А вечером выходим гулять, спорим о научной фантастике, подходим к озеру, темно, только вода блестит, и вдруг, в свете фар проезжающих мимо машин становится видно, что мы стоим по колено в таком же сером тумане.


 

…бежать, бежать, спасаться, вот что мне и осталось, за восемь тысяч километров от привычного я живу в смешной съемной квартире, распиваю текилу с самыми любимыми, гуляю по лесу,  дышу питерской осенью, хожу на собеседования в серьезные компании, варю кофе по утрам, неожиданно для себя участвую в психологических экспериментах, не боюсь сломаться, ничего уже не боюсь.

Хрупкость  болезненная – там, некоторое время и пространство назад, я ломаюсь от неосторожного слова, или, наоборот, безнадежные тиски – вот все мои воспоминания о том, что было.

И Питер спасает. Когда в метро, в давке около эскалатора вдруг утыкаешься носом в букет роз, лежащий на чьем-то чужом плече, когда возвращаешься сюда после недлинного турне в Калининград, когда в День Рождения дождь застигает на Марсовом поле и минут сорок мы пытаемся дойти до кинотеатра, согреваясь по пути коньяком, и, добравшись до Родины, видим хмурую буфетчицу, сидящую с сигаретой под надписью «Не курить», когда в четыре утра на Литейном пробка, а в конце вдруг возникает стена и ты понимаешь, что это кусок моста стоит  перед тобой или когда поздним вечером идешь по городу, заходишь в рюмочные и пабы, в загадочные дворики и неожиданно вылетаешь на набережные, и ветер, и под мостами Нева чернее самой ночи -  с каждым шагом этого становится так много, что оно постепенно вытесняет из груди лежалую тоску и унылую безнадежность, ослабляет тиски, развязывает веревки, потому что сквозь «легкий флёр ебанутости» происходящего, из полумрака квартиры, из сомнений и сигаретного дыма во всём этом видится мне обещание восторга, и всё это – само по себе восторг.

Очень странно всё происходящее – последнее время алкоголь помогает разобраться в себе. Насколько чудовищно я колеблюсь днем, настолько кристально ясно всё становится ночью. Я устала (рефреном – я устала-я устала-я устала) – надо основательно себя подзаебать (и проспиртовать), пока что-то внутри раскроется и найдется решение проблемы – мне нужно дальше. Не бегство. Не отсутствие новых впечатлений. Мне нужно дальше. Я хочу другого города, других людей, других чувств, других желаний, других выводов. Я не хочу мириться. Смиряться. Договариваться с собой. Идти на компромиссы.
Пошло оно всё.
Все мы заслуживаем того, чтобы до последней клеточки чувствовать себя живыми.

А еще Дельфин, Лагутенко, Radiohead, Chinawomen, АнтиВуаль и Паша Кашин каким-то образом объединились в моём плеере и создали отличный саундтрэк для того, чтобы в 6 утра после удавшейся вечеринки идти по бульварам домой.   

 

Я смотрю на неё и смесь из жалости, радости и любви щемит мне сердце. На фотографии она такая хрупкая, такая детская, у неё синяки и царапины на ногах - их плохо видно, но я-то знаю - как будто ей одиннадцать и она только и делает, что лазает с братом и другом по гаражам и таким опасным стройкам, приехав на летние каникулы к бабушке в Комсомольск.

Ровно через месяц она встретит двадцать вторую осень и отмерит еще один год своей жизни и придумает про него маленькую историю, примерно такую: «Мне был двадцать один год и рай с адом могли сменять друг друга по несколько раз за день. Я пила свою боль, я впитывала любовь, я излучала свет. Я училась различать цвета и понимать, что кроме черного и белого существует множество других, и даже эти два раскладываются на бесконечное количество оттенков. Я купалась в невесомости, нерешительности, искала знаки, сходила с ума от ожидания, раз за разом убеждалась, насколько действенен закон компенсации. Мне был двадцать один год и единственное, чего я по-настоящему боялась – это предать себя. Сделать неправильный выбор».

Мне очень интересно, какой же выбор она сделает? Куда увезет её хрупкая лодка, предсказанная сенсеем Накаджимой? Не будет ли она жалеть о чем-нибудь? Я надеюсь, что всё-таки не будет. Как-никак, а она уже давно знает про выбор, который на самом деле выбором не является, потому что в этой точке тебя направляет сама судьба, и ты не видишь для себя иного пути.

А пока она просто очень мне нравится. Четыре дня в замечательном городе, рядом с любимыми людьми, с морем, с другим воздухом – она улыбается. Счастливая.

Надо как-то остановить это безумие. Надо перестать беспокоится. Надо испарить тревогу, превратить её в дым, отпустить вниз по реке. И пусть кленовые листья успокоят мне душу.
«Еще не кончилось ожидание» - твержу я себе. «Чужак в чужом краю» крепко врезался в память вот такими фразами. Прочитай, это однозначно одна из пяти книг, которые я могу посоветовать. Теперь, когда меня изнутри сжигают сразу все демоны, с которыми любой уважающий себя самурай должен бороться в первую очередь – страх, унынье, беспокойство – я всё чаще твержу себе: «Потерпи, еще не кончилось ожидание».

Но боюсь, я потеряю последний рассудок, пока буду ждать.

Не стричь волосы, носить тонкие платья, сережки, браслеты, получать красные дипломы, быть в этом городе, соглашаться на спонтанные путешествия – четыре дня, море, и отменять запланированные, терять контроль над собственной жизнью, понять, что либо жизнь – это всё-таки не литература, либо кто-то другой, не я, перехватил перо и пишет всё новые главы, «этот год будет предстартовым для грядущих кардинальных перемен» – мне страшно от такого прогноза, что же случится со мной, когда время в полную силу запустит механизм, завертятся шестеренки, начнут перемалывать прошлое, рождая новую жизнь, если уже сейчас во мне идет бой, и, держа мою руку, он вдруг спрашивает: "У тебя огонь внутри?"
Да, я из огня, я из жары и дождей этого лета, я из пропитанного алкоголем безделья, побед, невыполненных обязательств,  нарушенных клятв, я из несказанных слов и осознанных предательств, я из смятения, ужаса, восторга и кристальной ясности. Я не заметила, как прошел год, я помню только ночи, дым, слова, сны, прикосновения, "я несу её нежно, мою страшную тайну, пеленаю и прячу глубоко под ключицу", придет Осень, найдет меня оглушенную, и спросит: "Оно того стоило?", а я даже ничего не смогу ответить, зачем, если само время я измерила, разрезала, а потом снова сшила тобой.   

Всевышний инквизитор, как же у меня болит глаз. Да, не туда смотрю, не так смотрю, не на тех смотрю, но зачем же так жестоко, я же понятливая, можно было объяснить всё как-то безболезненнее, что ли. Нет, я не лягу в больницу, даже не уговаривайте, еще чего, чтобы в мой драгоценный глаз лезли беспощадными руками хамоватые медсестры без проблеска мысли в лице, нет, я всё-таки верю своему телу и знаю, что мы справимся. Да, нужно смотреть на запад, а я по привычке выбираю восток. Нужно смотреть в светлые глаза лета, а я примеряю на себя зимнюю тоску.
Скользящие моменты. Неожиданные приветы из вечности, из семантики бытия, то, что сообщает смысл всему происходящему, смысл, который невозможно отследить самостоятельно, это может подбросить только Вселенная. Так было с автобусом, так будет еще – я слишком неустойчива, поэтому необходимо раз за разом подсказывать мне, подбрасывая случайных суфлеров – языческий шепоток, легкая сеть заклинаний, тончайшие иголочки, осторожно вводимые в плоть длинной куклы со светлыми волосами: мы останавливаемся посреди дороги, и меня целуют так, что я погружаюсь в состояние измененного сознания, и невозможно открыть глаза, поэтому я утыкаюсь лбом куда-то в плечо и замираю, а в это время мимо нас проходит мужчина с маленьким мальчиком на плечах, и я слышу, как детский голосок взволнованно спрашивает: «А что с ней?», а низкий голос отца отвечает: «Любит, наверно».

Надо было остаться. Это не в первый раз уже – я сбегаю – домой или в соседний подъезд, а потом не нахожу себе места от сожаления. Ты привязываешь меня, как ни упирайся, а нельзя не поддаваться таким рукам и такой нежности, бойся, я же зачитаю тебя, испишу, распущу на тонкие ниточки слов, подарю тебе воспоминания, четкие, как фотографии, пастельные, как картины Моне, горькие, как этот странный майский ветер, от которого одна тоска, и беспокойство, и пыль в глаза.
Но всё это будет потом. Потому что сейчас есть только счастье и свобода, ощущение жизни и воздуха, отсутствие времени и податливость пространства, как вчера, когда я ехала в автобусе с книгой, и совершенно неизвестно, что же заставило меня поднять глаза именно в тот момент, не раньше и не позже, именно в ту секунду, когда, почти проехав развязку, ты остановил велосипед, чтобы пропустить автобус, и столько свободы было даже не в движениях твоих, а в том, как ты остановился, глядя вперед, с закатанными рукавами куртки, такой тонкий, такой сильный, и столько воздуха и солнца было вокруг тебя, и неба над тобой, что, когда автобус проехал, я долго еще смотрела в окно и видела только это, а в виске стучало: "Запомни. Навсегда запомни это мгновение".
 

Какие красивые женщины есть в этом городе.
Вот идет одна, ей уже за тридцать,
длинное пальто с поясом слегка серебрится,
ветер играет распущенными рыжеватыми волосами,
она берет за руку сына,
он улыбается её губами,
на них смотреть невыносимо –
так остро в них дышит трепетная, незнакомая жизнь…

Невыносимо, когда вдруг объявляется
Один из прошлого, и началось:
«А чем занимаетесь вы, Мария?
Диплом пишу, пятый курс все же.
То есть вам ничего не помешает поехать с нами на шашлыки в воскресенье?
Или просто хотя бы пару часов уделите,
я уверен, мы найдем новые точки соприкосновения»
Откуда такая самонадеянность, Евгений, -
Думаю я, - у вас же женщина, кошка и в руках –
средство для мытья чего-то в квартире,
Подумаешь, столкнулись у кассы,
Подумаешь, я прекрасна,
Разве это причина орошать слезами мой портрет,
вам кто-то включал зеленый свет?

Невыносимо, когда в доме работает ящик.
Маме нужен фон, она готовит обед,
Я просыпаюсь под городские новости
С желанием больше не видеть свет.

Невыносимо, когда в апреле
Ветра такие, что онемели
пальцы уже на середине сигареты.
Скорей бы лето…

Я сейчас совершенно отчетливо вижу границу между двумя мирами. Она как узкая линия абсолютного спокойствия – слева – солнечный мир апреля, оттепель сносит крышу с петель, три дня подряд меня преследуют самолеты, аэродинамика – вот главное слово этих выходных. В пятницу я впервые за четыре недели пью вино, и под кальян мы всей компанией складываем самолетики – 200 штук, желтые и белые, собирая их в два больших черных пакета, которые скорее подходят для выноса расчлененных тел, и это не блажь, а сугубо деловой проект. Всю последующую ночь, мне, как уже стало привычно на выходных (может, дело в десятом этаже?), снятся невероятно яркие, безумные сны, в которых на огромных зданиях в ночном Питере проектором показывают кино, двое людей вместе целуют меня, а моё такси на полной скорости слетает с утеса и, превращаясь в самолет, уходит в крутое пике. На следующий день Аэрофлот на три часа задерживает рейс до Москвы, и в это время я говорю голове «прощай», потому что и солнце, и плечи, и ветер, и волосы, и снова десятый этаж, и хочется ветром писать мелодию этого сна.
А заканчивается всё очень логично – в Небе, где мы наблюдаем за поклонниками группы «Иван Панфилов», и я снова удивляюсь, насколько же разные люди имеют право жить на этой планете. Кстати, случайно подняв глаза на мужчину, узнаю в нем свою пятнадцатилетнюю роковую страсть, он был гораздо старше, и тоже занимался карате. Наверно и сейчас продолжает. Помню, была романтика – он в белом кимоно с коричневым поясом, я – с желтым, экзамены на следующий уровень, суровый Масутацу Ояма взирает с портрета на нас, великих идиотов мастеров киокушинкай, отжимания, боевые комплексы, собственно, сами бои… Ах, Константин, я знаю, вы всё помните.

Так вот, эти радости находятся к югу от границы. А что же на севере? Карикатурно темная ночь, влажный холод, пробирающий до костей, странный сумрачный мир, весь затянутый непонятно на чем держащейся паутиной, и оттуда, из самой глубины, из черной башни в безжизненной каменистой пустыне до меня доносится тонкий вой боли, как будто там корчится маленькое, жалкое, полузадушенное существо, и как же сладостно мне его слышать, вы даже не представляете.

Попробуйте представить себе Париж 20-х годов прошлого века. Эмигранты со всех стран мира. Преступники и дипломаты, особы королевских кровей и нищий сброд, гениальные поэты и неудачливые художники, отчаяние и веселье. По ночам весь Монмартр не спит, льются реки шампанского и завязываются причудливые узлы судьбы. В 1926 году сюда, по вызову дяди-художника приезжает из России двадцатидвухлетняя, красивая, высокая, длинноногая ("...вы и нам в Москве нужны, не хватает длинноногих"), с выразительными глазами и светлыми волосами, пловчиха и теннисистка, фатально неотразимая Татьяна Яковлева, приезжает, чтобы немедленно приковать внимание многих молодых и немолодых людей своего круга. Через полтора года, осенью 1926г., она станет музой советского поэта Владимира Маяковского, второй любовью его жизни, причем, по иронии судьбы, познакомит их Эльза Триоле - известная французская писательница, родная сестра Лили Брик. "Я познакомилась с Татьяной перед самым приездом Маяковского в Париж и сказала ей: "Да вы под рост Маяковскому". Так, из-за этого "под рост", для смеха, я и познакомила Володю с Татьяной. Маяковский же с первого взгляда в нее жестоко влюбился" – вспоминает Эльза. 
 

С красотой не расстанешься,
Хоть по краю ходи.
От жестокой любви
Нажимаешь на клавиши.
Как разлука – цыганская,
С горьким прищуром – страсть,
С вечной тягою – красть,
Среди дня, не таясь

Города и мужей,
А потом – за кордон,
Всех ночных сторожей
Вдруг опутает сон.
На горячей груди
Тают вечные льды.
От летящих волос
Ветер запах донес.

Не писать, не любить,
Не одну за другой,
В форму неба отлить
Поцелуй твой льняной.
Льнет и льнет…
Унесет
В петербургские ночи,
Параллель проведет – город, в горы заточен.

От бескрайних равнин, до бескрайних озер,
От жестокой любви
До жестокой гордыни,
Запечатаны двери
И проломлены стены,
Нежность вдруг захлестнет,
Льнет и льнет…
Обожжет…

 Март 2007